Билли, вали. Все двери открыты настежь.
После тоски в груди застывает штейн.
Ты соблазняешь всё новых женщин – Das ist Fantastisch!
Я до сих пор люблю тебя – Nicht Ferstein.
Билли, как мы друг друга смешно убили:
Тело несовершенно, душа слаба.
Что там: Arrivederci ли, Let it be ли
Или другие какие-нибудь слова?
Славно. Ты создан словно мочить и мучить.
Нам друг для друга больше не стать людьми,
Поэтому, милый мачо, Besame mucho,
Только уже без Love me tender love me…

А я и не знала, как сильно могу любить: чуть дыша, тайком…
Когда утро греет чёрным горячим чаем и молоком,
И печаль в душе просыпается, тлеет невидимым угольком,
А ночью летает над спящими мотыльком
И будит, лёгкими крылышками порхая.
Ты не видишь, как я жалею, что ты со мною едва знаком,
Что теперь километры там, где бывало десять шагов пешком,
Что улыбка определяется самым редким твоим звонком,
У которого связь плохая.
Не посмотрим друг другу в спины и слов прощальных не подберём.
Габариты блестят рубинами, звёзды светятся янтарём.
Грейся памятью – краткой, винной, дыши свободой и январём,
Заплетай автострады и магистрали в ленты.
Я привыкла не верить в сказки и возвращенья ценой любой.
Ты в груди моей море Карское навсегда растопил собой,
Но присутствием, как лекарством, лечить не вызовешься – отбой.
Посреди ледяной зимы не наступит лето,
Где слепящее солнце падает в воду к ночи, а на песке
Твоё имя и многоточие, застывающие в тоске.
Я скучаю, но, если хочешь, растаю птицею вдалеке,
Раз уже не узнать, как сладко с тобой проснуться, тебе присниться.
Но я чувствую, будто пламя на своём огненном языке
Говорит, как могли бы вспыхнуть мы маяками рука в руке.
Словно сто лет лежали в спичечном коробке,
Чтобы чьи-то пальцы позволили нам светиться…

Сердце выжато. Тело молодо.
Кто не выжил,- тот не предаст.
Раз молчание – это золото,
Я, наверное, царь Мидас.
Моя жизнь пополам расколота,
Если мерить её на глаз.
Боль висит на груди магнитиком.
Я – копеечка на ребре.
Мне сказали, ты умер, Митенька,
В воскресение, в ноябре.
Поглядите, как эта нить тонка
На игле или на игре.
Где твой голос, что резал заживо?
Где объятий прохладный шёлк?
И игравших на мне адажио
Тонких пальцев электрошок?…
Ведь захочешь, но не отдашь его,
Если он ото всех ушёл…
Отчего ты звонил так изредка?
В день рожденья, на Новый год.
Стал при жизни похож на призрака
Нелюбовью богат и горд.
Ты был призван по первым признакам,
Будто гроб исправляет горб.
Твоё сердце на самом саммите
Фейерверком разорвалось,
А вся жизнь твоя – трагикамеди
И тюрьма из цветных полос.
Дай погладить хотя бы в памяти
Тёплый пепел твоих волос…

Он заходит, как врач в халате, в мою палату,
Словно хочет отведать жизнь, узнать за неё расплату.
Он хрипит: “Где же твои волосы?”, отмечает, как впали щёки
И ревёт, идиот, то в голос, то полушёпотом,
А я начинаю его утешать, в земле по самую рукоять,
Точно это ему умирать, а мне тут ещё воевать, ваять.
“Ладно, хватит, у всех по-разному, все дороги приводят к Риму…
Помнишь тот новогодний праздник, где ты смеялся неповторимо?
А помнишь, как твои синие мокасины подходили к моему клатчу?
Ты же сильный, а я ещё некрасивее, когда плачу.
Мальчик, я же ведь скоро выберусь из болезни,
Я стою уже в самом её терминале.
Удивительно, что сейчас все ко мне полезли,
А при жизни даже не вспоминали.
Боже, что от меня им надобно,
У меня ни добра, ни денег, ни поцелуя.
У меня как у террористки внутри детонаторы,
А они ко мне как к священнику: Аллилуйя!
Будто это какое-то новое искупление:
Искупаться в слезах, пофоткать меня на Эппл,
Поглядеть, как горят поленья в моих глазах
И как время их обращает в пепел.
Мальчик, хватит смотреть на тлен,
Ты же знаешь, что это всего лишь тело.
Ты и без того брал другие в плен,
Как бы я твоей верности не хотела.
Вот проводишь меня: апатия, энтропия,
А пройдет ли месяц, проснёшься утром
И забудешь про эту чёртову химиотерапию,
Будешь гладить её неземные кудри.
Доктор говорит, мне осталась ещё неделя,
Ну, максимум, две недели.
Жаль, мы вроде поговорить хотели,
Только при тебе откидываться не дело.”
Он уходит, без конца оглядываясь и всхлипывая,
Настороженно, точно из бронзы вылит,
И вот этой своей дурацкой улыбкой липовой
Провожает меня на вылет.