Виктория Дёмина

Верни в мои лёгкие свой сигаретный дым.
В мой календарь – через год свои двадцать один.
Давай, ты уйдёшь, – и навечно останешься молодым,
Не постареешь даже на день, Дим.
И будет мой путь – тернист, а твой – неисповедим.
И время не тронет тебя ни концом, ни краем,
Земля тебе будет пухом, а небо – раем.
Пока мы здесь месим, бесимся и играем,
Друг друга едим
И пытаемся быть похожими на людей…
Ты просто придёшь и спросишь: Why are you crying?
И подпоёшь: Such a lonely day…

Враг мой, чувственный, спелый, пряный и молодой,
Не читай моих басен, не слушай песен, не занимай себя ерундой.
Ты теперь прекрасен и независим.
В топке догорают остатки писем…
Твоё тело в памяти стало лисьим,
Слова – водой.
А ещё недавно ты был и праздник, и добрый вестник, и абсолют…
Страсти рвут на части, когда ты весь в них. В голосе – опаска, в глазах – салют.
Ты теперь изменник, но не терзайся.
Я уже не ангел, я – соус сальса.
Если я – один из твоих двух зайцев –
Пускай сольют.
Солью ли ты мажешь былые раны? Глушишь ли отвары из горьких трав?
Выстроишь ли в душу такой охраны, чтобы не признаться, что был не прав?
Впрочем, мне теперь ничего не нужно.
Всякое предательство – безоружно.
Понимать, что всё далеко и чуждо –
Мой главный драйв.
Славно оказаться тебе случайной: не играть ни девочку, ни жену,
И не помнить дома, кино и чайной, и вранья, что любишь меня одну.
Кто во лжи над пропастью – лишь от герца
Из моей любви улетает в скерцо.
Не читай меня. Слушай джаз и сердце…
И тишину.

Что ты знаешь о расстоянии? У меня вместо рёбер – рельсы.
Я истошно давлюсь молчанием и его отправляю в рейсы.
А в груди моей сталь звенящая, да ворочающийся гравий.
Я – любившая, извинявшая, но глядящая с фотографий.
Что ты знаешь о расставании? У меня вместо глаз – бойницы.
Небесами обетованными светят окна любой больницы.
Я со льдом набираю ванну и, цепенея, лежу часами.
Голова моя деревянная бьёт сабвуферными басами.
Что ты знаешь об этом городе? Говорил: Золотые дали?
Мы хрипели друг другу в вороты и, прощаясь, почти рыдали.
На рассвете бродили скверами и во всем находили юмор.
Здесь он стал моим счастьем, верою, а теперь будто взял и умер.
Здесь перроны всегда туманные, если стать провожатым в зиму.
Поцелую его, румяного, и бессильно глаза разину.
Снег кружился и падал крошевом, фразы делались всё короче.
Я махала рукой продрогшею, пока поезд не скрылся в ночи…
Это даже и не предательство… Это сразу кровать и кома.
Что тут лучше, чем невмешательство? Позвонит – никого нет дома.
А теперь обними, взъерошь его, посмотри на него толково.
Я надеюсь, что ты – хорошая. В этом нет ничего плохого.

Это здорово. Не разлука, а божья помощь.
Будешь счастлив, когда поймёшь, что уже не помнишь.
Мне не хочется узнавать, с кем ты встретишь полночь,
Кто откроет тебе не только входную дверь.
С кем-то – нежный блудничищ, с кем-то – бессонный вдовищ.
Сладко скалишься и лелеешь своих чудовищ.
Ты, возможно, на свете самый бездушный овощ,
Но не зверь.
У тебя с ранних лет карманы полны медалей,
Ты хранишь их, хоть сам не знаешь, за что их дали.
Мама в Таллине, папа носит очки для дали,
Но не видит, как ты уходишь из всех оправ
Обнимать в грязных клубах сотни продажных талий,
Заводить себе тех, которых давно листали.
Где здесь, братец, мои модели, мои Стендали…
Ты был прав.
Я совсем не из тех, от которых в глазах двоилось,
И ушла так же незаметно, как появилась.
Не из тех, кто меняет праведный гнев на милость,
Кто меняет правильный смех на грусть.
Не кричу каждой вслед: “Да чтоб ты им подавилась!”
Пусть танцуют тебе под “Feelings” и “I`m your Venus”…
Мальчик вырос. В него загружен надёжный вирус.
А я вырвусь. Я точно вырвусь. И не вернусь.